Политический радикализм: возможность реставрации и ее предотвращения

Я хотел бы остановиться на вопросе о возможности прихода к власти радикалистских сил. Вероятность этого, по-видимому, весьма высока, притом в недалеком будущем. Тем не менее, этому не придается должного значения, подход к этой угрозе нередко кажется удивительно легковесным.
Необходимо постоянно иметь в виду предпосылки возможной победы политического радикализма, факторы, делающие ее вероятной или даже неизбежной. В этой связи полезно обратиться к «урокам истории». Возьмем три классических примера: октябрь 1917 г. в России, начало 20-х гг. в Италии и начало 30-х гг. в Германии. Первая предпосылка, которая облегчила и во многом обусловила приход радикалистских сил к власти во всех трех случаях – кризис. Это у нас сейчас есть. Правда, появились, вроде бы, признаки стабилизации, но получат ли они достаточное развитие к тому моменту, когда будет решаться вопрос о власти? И окажут ли к этому времени достаточное влияние на социально-психологический климат в стране?
Вторая предпосылка – радикалистские силы должны быть на подъеме, не успеть еще проявить свою неспособность направить страну по конструктивному пути. Все это было в России, Италии и Германии в указанные годы, сейчас же положение у нас неоднозначно. Праворадикалистские партии и группировки у власти не были и это несомненный козырь в их попытках доказать населению, что они-то и осуществят то, что ему нужно. Леворадикалистские силы у власти побывали, и результаты этого хорошо известны. Однако, тут есть обстоятельства, смягчающие воздействие этих результатов на массовое сознание.
Прежде всего, часть этих сил – например КПРФ Г.Зюганова – постаралась, во всяком случае внешне, перестроиться, приобрела социал-демократический оттенок. Кроме того, многие не знают или уже не помнят, «как это было» при коммунистах, иногда даже считают, что прежде было лучше. Для некоторых других перемены последних лет, какими бы кардинальными они ни были, стали казаться чем-то само собой разумеющимся, о них забывают, видя только негативные стороны переходного периода, ошибки, издержки и тяготы, неизбежные в период кризиса. Вообще, значительную роль играет непонимание того, что переход от тоталитаризма к демократии не может происходить в «идеальных» формах, что речь может идти лишь о той или иной степени минимизации кризисных процессов, а не об их полном и немедленном устранении.
Наконец, третья предпосылка – слабость, нереши-тельность и колебания властей, не имеющих достаточной убежденности и политической воли, чтобы последова-тельно и твердо провести процесс дерадикализации страны, т.е. ее декоммунизацию и денацификацию. Такая возможность предоставлялась, как минимум, дважды, в 1991 и в 1993 гг., но использована не была. Вместо этого, как и в указанных исторических прецедентах, имели место крайне противоречивые действия: запрещения и санкции перемежались с актами «всепрощения», с попустительством и безнаказанностью, которыми пользовались и пользуются радикалистские организации, органы печати, сборища и пр. Такая непоследовательность связана с некоторыми, в сущности, противоположными факторами, такими, с одной стороны, как «генетическая» укорененность нынешних властей в тоталитарном прошлом и, с другой стороны, – расширительное понимание демократии, абсолютизация демократических принципов, являющаяся реакцией на прежнее засилье авторитарных догм и революционистских стереотипов. Но демократия – это вовсе не всеядность и вседозволенность, это политический плюрализм лишь для тех сил, которые признают ее принципы не только на период овладения властью, не для уничтожения демократических институтов и дальнейших действий уже по совсем другим правилам.
Все три предпосылки прихода политического радикализма к власти, таким образом, у нас есть. Тем более необходима разработка действенных мер нейтрализации нарастающей опасности. Одной из таких мер, обычно упускаемой из виду аналитиками, является налаживание «разрегулированных» конфликтных механизмов, характерных для переходных периодов, когда значительная часть этих механизмов приобретает «дикий» характер, а, с другой стороны, продолжают сохраняться ряд конфликтных механизмов прошлого, которые накладывают отпечаток на социально-политическую и социально-психологическую ситуацию.
В этой связи нужно заметить, что специфика функционирования конфликтных механизмов в радикалистских системах характеризуется подавлением и маскировкой многих из этих механизмов, что приводит к тому, что они утрачивают функции принципа саморегулирования, самокоррекции и стимулирования социально-политической системы, и гипетрофированием мифологизированных конфликтов, приводящим к повышенной конфликтности в отношении внешних и внутренних «врагов», к превращению режима в зловещее «пугало», в «империю зла».
Чтобы механизмы перестали быть таковыми, необходимо, как показывает опыт ряда стран, либо естественное разложение системы, либо ее принудительная «дерадикализация». Последняя оказывается тем более действенной, чем больше она связана с социально-психологическим «очищением», с массовым чувством вины и раскаяния за прошлые преступления режима, что способствует освобождению массового сознания от непримиримости, воинственности, повышенной конфронтационности. Это имело место в Германии и Японии, а у нас лишь в очень незначительной степени. В результате у значительной части населения сохранились гипертрофированное националистическое самодовольство, агрессивность и конфликтогенность, которые служат благоприятной психологической почвой для реставрации радикалистских движений и систем. Для предотвращения такой реставрации в нынешних условиях политическая система должна действовать в достаточно жестком режиме, т.е. уметь защищать себя, не давать свободы действия силам, которым, как уже было сказано, демократические институты и процедуры нужны исключительно для установления антидемократического режима, не уходить от конфликта с этими силами, решительно пресекать их деятельность.
В исходе глобального противостояния демократии и тоталитаризма, этого основного социально-политического конфликта нашего века, его конечный результат в России будет иметь исключительное значение. Тоталитарная реставрация здесь может повести к катастрофическим последствиям не только для самой России, но и для всего мира. Возвращение к диктатуре коммунистической или националистической ориентации, возможно, окажется путем ко всеобщему краху.
Парадокс ситуации в том, что путь запретов и жестких ограничений может радикализировать власть и в свою очередь привести к диктатуре. Но это отнюдь не неизбежно. Часто совсем наоборот. Развитие демократического процесса в Германии, а может быть, и в Европе в целом, по всей вероятности, существенно осложнилось бы, не будь Нюрнбергского процесса и таких его следствий, как наказание военных преступников, денацификация, запрет фашистских организаций, запрет на занятие определенных должностей бывшими функционерами нацистской партии и т.п. Нынешняя ситуация в России, отказавшейся от такого рода мер, демонстрирует вероятный в этом случае ход событий: все большую консолидацию и сплочение неискорененных лево- и праворадикалистских движений и групп, их растущие претензии на власть. Отказ от последовательного устранения тоталитаризма и его носителей во имя того, что кажется соблюдением демократических принципов, особенно опасен в странах, где существуют такие факторы, как отсутствие прочных демократических традиций, инерция длительно насаждавшегося авторитарного сознания, низкий уровень правовой культуры, традиционная склонность к максимализму и т.п.
При попытках проведения реформ в переходный период в рамках расширительно толкуемых демократических принципов весьма вероятен антидемократический исход. Если в кризисной ситуации нестабильные демократические системы не используют достаточно жестких методов (чего не произошло, например, накануне октября 1917 г. в России и в Веймарской Германии), очень возможен лево- или праворадикалистский переворот – легальный или нелегальный. С другой стороны, как было сказано, обращение к таким методам резко повышает опасность политического произвола и нового деспотизма. Хорошо известно, к чему может привести «временный» отказ от демократии. Но допустимо ли во имя демократической «принципиальности» давать свободу рук силам, стремящимся уничтожить демократию?
Обозначенная здесь проблема вряд ли имеет однозначное решение. Оба возможных варианта такого решения могут привести к тяжелым последствиям – не только регионального, но и глобального масштаба. Как бы то ни было, необходимо ясно понимать, что нереалистично, а иногда и просто опасно требовать от переходной системы полной и немедленной реализации всего того, что естественно и допустимо в развитых демократических странах, имеющих достаточно легитимных средств и возможностей для осуществления твердой власти. Это может оказаться рискованным для формирующихся демократических режимов, где «избыток» демократии способен обернуться экстремистскими эксцессами и неототалитарным переворотом.