Направления угроз

Конфликтно-кризисное управление исламской дугой, растянувшейся сегодня на полмира от Марокко до Манилы, может иметь множество разнообразных адресатов. Не имея возможность в данном докладе подробно осветить эту необъятную тему, остановимся лишь на наиболее значимых и актуальных ее узлах.
Одним из самых крупных факторов политики в юго-восточной Азии в последнее время оказывается так называемый «желтый ислам», наиболее явственно представленный в нарастании активности главных исламских членов АСЕАН – Малайзии и Индонезии. Существенно, что США являются основным неофициальным коспонсором взращивания мощи АСЕАН и выстраивания его все более откровенной антикитайской политики (в том числе за счет вовлечения в блок сильного регионального антагониста Китаю – Вьетнама).
Использование исламских инструментов против Китая проявлено уже вполние отчетливо. На юго-востоке это использование выражается в начинающемся «отдавливании» китайцев-иммигрантов («хуасяо») из ряда исламских стран региона за счет политической и экономической дискриминации. На западе и юго-западе главным инструментом давления на Китай оказывается исламская радикализация уйгурских национально-сепаратистких групп в Синцзяне, проводником которой в последнее время оказывается не только Пакистан, но Таджикистан, Киргизия, Узбекистан, Казахстан.
Более, чем хорошо, известна роль радикального ислама в многократных обострениях политической ситуации в Индии, что уже давно касается отнюдь не только глубоко исламизированных северных и северо-западных штатов. Уже очень много написано о роли радикального ислама в Балканском регионе. Помимо всем очевидного вовлечения наиболее агрессивных мусульманских групп в конфликт в Боснии, появляется все больше свидетельств крайне заинтересованного дестабилизирующего участия ключевых радикальных исламских центров в развитии ситуации в Сербии, (Санджак и Косово), Албании, Македонии, Болгарии, Греции, на Кипре.
Все острее становятся угрозы со стороны радикального ислама в отношении Португалии, Италии, Испании и особенно Франции.
По мере усиления позиций радикального ислама в странах Магриба и на Ближнем Востоке, все яснее перспективы его продвижения вглубь Африки.
Однако нас, естественно, максимально заботят позиции и угрозы радикального ислама в отношении зоны первоочередных геостратегических интересов России, включающей прежде всего республики СНГ и собственно российскую территорию.
В отношении республик СНГ напомним, что ключом к их исламской дестабилизации оказываются обозначенные в начале нашего доклада противоречия и проблемы неполноценной государственности каждой из них.
Исламоопасной зоной Молдавии является в первую очередь гагаузская автономия. Известно, что весь период переговоров о статусе этой автономии крайне высокую заинтересованность в проблеме проявляли Турция и, в меньшей мере, Саудовская Аравия.
Для Украины «болевыми точками» исламского воздействия оказываются прежде всего Крым и южные области. Хорошо известно, что Турция еще до развала СССР начала активно разыгрывать крымско-татарскую карту. Крупнейшие турецкие политики неоднократно заявляли, что крымская проблема является одной из приоритетных для Анкары. Активность турецкой разведки в южной Украине беспрецедентна. Турция является главным экономическим спонсором возвращения крымских татар из различных регионов бывшего СССР на «историческую родину». Турецкие фирмы ведут наиболее агрессивную экспансию в Крым и южные и юго-восточные области Украины. По сообщениям ряда экспертов, в Турции, начиная с 1994 года, проводится крупная кампания по выявлению и организации в «общины» турецких граждан крымско-татарского происхождения, причем общая численность этих «общин» на середину 1996 года оценивалась в 3 миллиона человек.
Хорошо известно, что крымско-татарские радикалы с 1991 года являются наиболее последовательными и открытыми союзниками чеченских сепаратистов, оказывая им все виды поддержки, включая лечение боевиков в санаториях Южного берега, подготовку и отправку в Чечню добровольцев, сбор средств и переправку собственной и турецкой «гуманитарной помощи» в Грозный. Знаменательно, что одновременно на южной и юго-восточной Украине отмечается взрывной рост мусульманского населения и открытие множества исламских культурных центров и мечетей, а в Киеве, в среде правых и правоцентристских националистических организаций, уже давно сложилось сильное происламское лобби.
Наконец, невозможно скрыть, что именно Турция является главным идеологом последнего нефтетранспортного проекта, предполагающего поставки ближневосточной нефти через Самсун на одесский нефтетерминал, а далее не только на Украину, но и в Европу, по бывшему советскому нефтепроводу «Дружба», из которого в этом случае будет «выброшена» российская экспортная нефть.
В Грузии очевидными (и уже отчасти задействованными) точками исламского влияния на политические процессы оказываются в первую очередь Аджария и особенно Абхазия. Нет нужды объяснять, сколь высокую роль играло внимание Турции и ближневосточных исламских государств в развязывании и эскалации абхазо-грузинского конфликта. Экспертные данные свидетельствуют, что вовлечение в этот конфликт Конфедерации горских народов (и в том числе знаменитого Абхазского батальона Шамиля Басаева) также не обошлось без турецкого планирования. Учитывая высокую внутригрузинскую конфликтность, связанную со сложной этноплеменной чресполосицей, исламский фактор для Грузии крайне серьезен. Заодно отметим, что здесь игровая роль Турции оказывается огромной еще и потому, что именно она оказывается ключевым держателем нефтетранспортных и просто транспортных проектов от Каспия через Закавказье.
Для Армении, вовлеченной в Карабахский конфликт и зажатой между исламизированным Азербайджаном и исламскими Турцией и Ираном, мусульманский фактор оказывается внешним, но от этого не менее существенным. Ресурсно-этническая масса и радикальный идеологический потенциал исламских соседей, а также их сложная и отнюдь не однозначная политическая игра, в сегодняшней острой внутриармянской и внешней политической ситуации также вовсе не гарантируют устойчивости республики.
Азербайджан, как показал недолгий опыт постсоветской истории, является одним из наименее стабильных звеньев в структуре СНГ. Наличие в нем мощнейших этноклановых противоречий уже приводило к выходу радикального ислама и тюркизма (вспомним лидера «Серых волков» Искандера Гамидова) на самую вершину политического процесса. Хотя сегодня, будучи в очень опытных и очень жестких руках Гейдара Алиева, Азербайджан считается экспертами относительно устойчивым, те же эксперты считают и гарантов, и гарантии устойчивости весьма ненадежными и вряд ли долговечными. Формы, которые в последнее время приобретает азербайджано-иранское противостояние, прямо адресуют к очень широким возможностям применения описанных выше технологий конфликтогенеза и конфликтного управления.
Туркмения в настоящее время характеризуется довольно высокой внутренней устойчивостью при умеренном влиянии исламского фактора, Однако, как и в Азербайджане, одной из главных гарантий этой устойчивости является личность С.Ниязова. Именно и только авторитет Туркменбаши стабилизирует межплеменные и межклановые отношения, обеспечивая относительный баланс сил и интересов между правящими текинцами и другими племенными группами. Снятие этой «авторитарно-монархической» гарантии способно резко обострить межплеменную конкуренцию, и в подобной ситуации мусульманский фактор может сыграть роль одного из главных политических детонаторов.
Узбекистан сейчас старается демонстрировать один из наиболее ярких примеров восточной авторитарной модернизации. Несмотря на определенную официозную дань мусульманским ритуалам, Ислам Каримов очень бдительно отслеживает любые проявления исламизма и отсекает попытки его политического становления предельно жестко и беспощадно. Но именно на территории Узбекистана находятся самые древние, мощные и вовсе не пассивные исламские центры (Коканд, Фергана, Андижан в Ферганской долине, а также Бухара, Самарканд, Хива). Уже очень хорошо известно, что эти центры имеют прочные и отлаженные связи с дальним исламским зарубежьем и небезуспешно пытаются проводить собственную политику в отношении, например, Таджикистана, Афганистана и китайского Синцзяна. Очевидно, что предельная обеспокоенность Каримова последними успехами талибов самым непосредственным образом связана с хорошо осознаваемыми ресурсами этих исламских центров.
О роли радикального ислама в разворачивании таджикской трагедии написано уже достаточно. Противостояние саудовского ваххабизма и местного народного ислама, осложненное регионально-клановыми антагонизмами, специалисты признают главным фактором, создавшим этноклановый раскол и дальнейшую патовую ситуацию в межтаджикском урегулировании. Очевидно, что внешние радикальные исламские влияния любого типа, возможность которых резко повысилась в связи с последними афганскими событиями, вполне реально угрожают окончательно взорвать республику.
В Киргизии одним из главных факторов политической неустойчивости власти, помимо хорошо освещенных экономических трудностей, является нарастающий разрыв ориентаций между Севером и Югом. При этом секуляризованный (и даже частично вторично «евангелизированнный» за последние годы западноевропейским протестантизмом) Север оказывается в ситуации обостряющейся конфронтации с исламизированным Югом, который находится под двойным и очень неоднозначным влиянием упомянутых древних суннитских центров Ферганской долины и памирского исмаилизма.
Казахстан из всех республик региона, пожалуй, исламизирован в наименьшей степени. Глубокое влияние ислама налицо лишь в южных областях, где ему подвержены некоторые роды старшего жуза, и прежде всего исторически и этнически связанные с узбеками. Однако при этом, несмотря на то, что Коран был переведен на казахский язык лишь в 1992 году, на всей территории республики за последние годы активно дейстувует множество исламских организаций, управляемых из Турции и Саудовской Аравии, строится большое количество мечетей, и исламские группы нередко оказываются главными или единственными контролерами государственных и муниципальных средств, направляемых на развитие культуры. По экспертным данным, в некоторые из этих исламских групп входят в качестве преобладающего элемента чеченцы и уйгуры, часть из которых осуществляет коммуникацию с криминальными наркогруппами в Таджикистане и Киргизии и одновременно с мусульманскими центрами в Узбекистане и Пакистане.

Об исламских регионах и исламской угрозе в России написано довольно много, в особенности в связи с событиями в Чечне. Здесь мы лишь сделаем особый акцент на религиозных противоречиях на Северном Кавказе (суннитский и суфийский ислам), а также на том, что именно исламизированные районы и республики Северного Кавказа обладают наибольшим потенциалом конфликтности, связанным с этноплеменными историческими разделами, завоеваниями, обидами и претензиями.
Максимальная концентрация таких претензий наблюдается в Дагестане, который к тому же может быть очень легко дестабилизируем не только со стороны Чечни (что мы сегодня особенно отчетливо наблюдаем после хасавюртских соглашений), но и со стороны Азербайджана (разделенные границей лезгины). Учитывая, что достоверные данные указывают на существование у нынешнего руководства чеченских сепаратистов вполне конкретных планов «Большой Чечни», включающей значительную часть Дагестана с выходом к Каспию, вышеуказанные религиозные противоречия могут в случае незначительного «внешнего разогрева» резко услилить нестабильность, связанную с сегодняшними провокационными набегами бандитских чеченских групп.
Кроме того заметим, что в последние годы процессы передела власти и собственности в регионах Поволжья нередко обретают в интерпретации множества активно работающих исламских организаций оттенок религиозного противостояния. В этом обстоятельстве есть определенная опасность того, что, в случае обострения социально-экономической ситуации в указанных исламских регионах, упомянутые в предыдущих частях доклада радикальные мусульманские организации попытаются «перевести стрелки» экономических проблем в конфессиональное исламское русло.
Отметим также, что для современной России характерно неуклонное повышение влияния исламских организаций в крупных городах зоны традиционно славянского расселения, где мусульманские партии почти полностью берут в свои руки организацию культурной и конфессиональной жизни татарских, башкирских, северокавказских и среднеазиатских общин. При значимой роли криминалитета из исламских республик в общем фоне преступности в разных регионах, в массовом сознании уже намечается крайне опасное в подобной ситуации отождествление исламских общин с указанным криминалитетом, как бы переносящее проблему «исламской агрессии» в обыденную жизнь городов Центральной России. Очевидно, что психологические установки этого рода резко увеличивают опасность, возможные масштабы и последствия конфликтов с исламской компонентой в случае любых провокаций.
Таков фон исламских процессов и конфигурация исламоопасных зон в зоне интересов России от дальнего зарубежья до внутрироссийских регионов. Именно на этот очень сложный и неоднозначный фон накладываются стратегические установки «мозговых центров» мирового ислама и глобальные игры крупнейших субъектов мировой политики.